Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и реликвии. Принесла память о величии Второго Рима, который теперь должен был возродиться здесь, среди снегов и берез. Мой супруг, Иван Васильевич, князь Московский, слушал мои рассказы о церемониях, о символах власти двуглавого орла. Видела, как в его взгляде загоралась мысль: а почему бы и нет? Почему Москва не может стать наследницей?
Здесь, в тереме, пахло не морем и ладаном, а воском свечей и древесной смолой. Я наблюдала, как крепнет его держава. Как пало татарское иго – не силой одной лишь рати, но силой новой идеи. Идеи единого, сильного государства, стоящего на страже правой веры. Я шила ему парадные одеяния, в узорах которых угадывались византийские мотивы. Советовала, как принять иноземных послов, чтобы внушить им почтение.
А потом был наш внук, Иван. Мальчик с пронзительным, недетским взглядом. Я уже была стара, но видела в нем и жаркую кровь наших предков, и ту жестокую решимость, что рождается в смутные времена. Он вырос среди боярских распрей, видел ложь и предательство. Я ушла, не дожив до его царства. Но иногда мне кажется, что тот суровый дух самодержавия, что он воздвигнул на крови, – это и есть мое дальнее, искаженное в суровых краях наследие. Тень Византии, отброшенная на стены Московского Кремля.